Японские чудики. Черепа, ручки и… хрюшки
Рассвет едва тронул сад Тайра‑но Киёмори бледно‑розовой дымкой, но утро не принесло покоя — напротив, воздух будто сгустился, стал тяжёлым и колючим, словно предвещая беду.
Киёмори вышел в сад, привычно вдыхая прохладу раннего часа, и вдруг замер. По земле, тихо постукивая, катились черепа. Сотни, тысячи белых костяных шаров, и в каждой глазнице — взгляд, острый, пристальный, будто пронизывающий до самой души. Они не рычали, не бросались вперёд, не издавали ни звука — только смотрели. И от этого безмолвного внимания кровь стыла в жилах.
Полководец окликнул стражу, голос его прозвучал странно глухо, будто тонул в этом зловещем молчании. Но никто не отозвался. Казалось, весь мир сжался до размеров сада, а за его пределами не осталось ни людей, ни жизни — только эти бесчисленные глаза, следившие за каждым его движением.
Черепа медленно стягивались к центру, сталкивались, громоздились друг на друга, с хрустом и шорохом сплетаясь в чудовищную груду. Они росли, наливались тяжестью, и вскоре перед Киёмори возвышался исполинский череп — почти в сорок пять метров высотой. Гигантская гора костей, сотканная из боли и смерти, смотрела на него тысячами пустых глазниц, и в этой тишине слышался едва уловимый шёпот — будто эхо криков тех, кто пал от его меча.
Тайра‑но Киёмори видит приведения, ок. 1840. Утагава Хиросигэ
Сердце Киёмори билось где‑то в горле, но он не отвёл взгляда. Он стоял прямо, вцепившись пальцами в рукоять меча, и смотрел в эту бездонную пустоту — не с вызовом, а с решимостью принять то, что уготовила ему судьба. Время будто застыло: ни ветерка, ни птичьего крика — только их молчаливое противостояние, состязание в пристальном взгляде, где на кону стояло нечто большее, чем жизнь.
Мэкурабэ. «Конъяку хякки сюи» Торияма Сэкиэн
И вдруг… груда начала рассыпаться. Черепа один за другим теряли очертания, таяли в воздухе, словно снежинки на солнце, и вскоре не осталось ничего — ни холма, ни даже лёгкого шороха. Сад снова стал обычным, тихим, залитым утренним светом. Только в памяти Киёмори навсегда отпечатался этот безмолвный, пронзительный взгляд — и понимание: он выиграл состязание, но цена этой победы осталась где‑то между мирами, в той тишине, что повисла после исчезновения Мэкурабэ.
Ночь стелилась по долине густой, бархатной тьмой, и даже звёзды будто прятались за пеленой облаков. Путник брёл по узкой тропе, прислушиваясь к шорохам, и вдруг лёгкое, едва уловимое прикосновение. Будто чья‑то прохладная рука невесомо скользнула по его щеке.
Он замер, сердце ухнуло куда‑то вниз, а по спине пробежал колючий холодок. Но вокруг не было ни души, только тьма, да тихий шёпот ветра в траве. И всё же он чувствовал: кто‑то здесь, невидимый, безмолвный, снова и снова касается его лица — не грубо, не зло, а почти ласково, словно пробуя на ощупь саму человеческую суть.
Так в глухих уголках Японии рассказывают о Хоонадэ — «призраке руки». Говорят, он живёт в тенистых долинах и у подножия гор: на горе Такао под Токио, в окрестностях селения Доси в Яманаси, в тихих переулках посёлка Икэда в Нагано. Там по ночам прохожие порой ощущают на лице прикосновение холодных ладоней и знают: это Хоонадэ вышел на свою безмолвную прогулку. Он не рвёт одежды, не ломает костей, не утаскивает в темноту… Лишь гладит по щеке и растворяется во мраке, оставляя после себя только дрожь да тихий отзвук чьего‑то неслышного вздоха.
На острове Амами‑Осима, где море шепчет свои тайны, а сумерки опускаются на землю раньше, чем где‑либо, в узких тропах между рисовых полей и у берегов реки Нагатагава порой сгущается особая, злая тишина. В такие мгновения из полумрака выныривает она — Катакираува, одноухая свинья.
Она не идёт, не бредёт — она прыгает, как дикий кролик: резко, бесшумно, стремительно. Глаз едва успевает уловить мелькание тёмного силуэта, а она уже в другом месте, будто растворяется в воздухе и тут же возникает снова. От неё тянет чем‑то едким и мерзким — запахом, похожим на дух племенного козла; этот запах въедается в ноздри, остаётся в памяти надолго, словно сама нечисть метит тех, кто её видел.
У неё только одно ухо, а второго будто и не бывало. Но самое жуткое — она не отбрасывает тени. Даже когда луна выныривает из‑за туч и заливает поля серебристым светом, вокруг Катакираувы не ложится ни намёка на тень: будто мир не признаёт её, не хочет отражать, словно она существует где‑то на грани между жизнью и небытием.
Старики из города Насэ рассказывают, что эта тварь не рвёт плоть и не впивается зубами — её способ куда тоньше и страшнее. Она проносится меж ног человека, как ледяной сквозняк, и в тот миг, когда её невидимое касание задевает самое сокровенное, душа вырывается наружу, будто её выдернули невидимой рукой. Человек застывает, лицо его сереет, глаза стекленеют, дыхание замирает… Говорят, бывали случаи, когда жизнь едва удавалось удержать — хватали за руку, звали по имени, не давали уйти за грань.
Есть и другая легенда: будто рядом с Катакираувой бродят и иные твари — свиньи без ушей, одноглазые чудовища, которых зовут Мутитичигоро. Они так же опасны, так же стремительны, и встреча с ними сулит беду.
Но люди научились хоть немного защищаться. Старики шепчут: если вдруг почувствуешь этот мерзкий запах, если воздух станет колючим и тихим, сразу скрести ноги, встань на одну ногу или падай пластом. Говорят, что так тварь не сможет проскочить между ног, не сможет дотянуться до души. И потому в тех краях до сих пор можно увидеть человека, который идёт по тропинке, нарочно держа ноги скрещёнными, будто боится, что из темноты вот‑вот выскочит одноухая тень, пахнущая козой, и унесёт самое дорогое, что у него есть, — его душу.
Иллюстрации
Тайра‑но Киёмори видит приведения, ок. 1840. Утагава Хиросигэ
Мэкурабэ. «Конъяку хякки сюи» Торияма Сэкиэн
Литература
Повесть о доме Тайра
https://ja.wikipedia.org/wiki/片耳豚