Японские чудики. Лиса-оборотень
В далёкой-далёкой провинции Инаба, где горы упираются вершинами в пушистые облака, а туман по утрам стелется по долинам, будто шёлковая вуаль, жила-была хитрая лиса‑оборотень — Отондзёро. Говорили, что она — одна из Пяти великих кицунэ, и имя её шептали в деревнях то с трепетом, то с опаской, а порой и с восхищением.
На перевале Татими тогэ, где ветер поёт свои древние песни, Отондзёро поджидала путников. То обернётся юной красавицей в лёгком платке, то мелькнёт рыжим хвостом меж камней — и всякий раз оставляла после себя лишь загадки да пересуды. Любила она, по слухам, жареную крысу — да не простую, а такую, что дух идёт по всей округе. И вот что дивно: брала она обычные листья, шептала над ними заветные слова — и превращались они в монеты по сэн. Но хитрые торговцы знали её проделки: прежде чем принять монету, разрывали её пополам. Если рвалась — значит, лист; если нет — настоящая. Так и ловили тень обмана.
Однажды тёмной ночью через перевал шёл усталый торговец. Дорога петляла, как змеиный след, а в воздухе витал запах дождя и тайны. Вдруг впереди мелькнула фигура — молодая женщина, одинокая и печальная. «О, добрый человек, — промолвила она тихим голосом, — не проводишь ли меня до деревни? Может, найдётся в той стороне добрый муж, что примет меня в свой дом…» Сердце торговца ёкнуло: уж не Отондзёро ли это? Но виду он не подал. «Пойдём, — сказал он спокойно, — есть у меня друг Джубе, он поможет».
Привёл он её в дом, а там — чудеса: комнаты украшены цветами, будто к свадьбе, слуги кланяются, ванну горячую предлагают. Устал путник, разомлел от тепла и не заметил, как ночь обернулась иллюзией. А на рассвете фермеры, выйдя в поля, хохотали до слёз: сидит торговец в навозном чане, втирает удобрение в лицо и бормочет что‑то про горячую воду. Вся ночь была лишь игрой лисьих чар.
Не раз пытались люди перехитрить Отондзёро. Однажды деревенский староста, не в силах терпеть её проделки, пообещал щедрую награду тому, кто избавит селение от кицунэ. Вызвались двое удальцов — молодые, горячие, уверенные в своей силе. Пошли они в горы, выследили лису у реки: вот она вымазалась грязью — и стала девушкой; вот схватила камень — и превратился он в младенца. Проследили они её до хижины, ворвались внутрь и закричали: «Это обман! Младенец — камень!» Но старики, что сидели у очага, не слышали их слов. «Это наш внук, — твердили они, — наш родной, наш любимый».
В отчаянии юноши выхватили младенца и бросили в котёл. Раздался крик, и сердце у всех замерло: дитя умерло, так и не обернувшись камнем. Старики взъярились, схватили опешевших юношей, связали и позвали судью.
Услышал эти крики проходивший мимо монах — седой, с глазами, будто впитавшими все горные туманы, а в складках рясы — запах ладана и дальних дорог. Остановился он, оперся на посох и тихо молвил:
— Не надо звать судью. Есть у меня задумка получше. Отдайте этих двоих в мой горный храм. Пусть всю оставшуюся жизнь молятся за душу того младенца, искупая свой грех. Тяжкий он, но не безнадёжный — пока сердце бьётся, можно вымолить прощение.
Старики, чьи лица избороздили годы и горе, переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то вроде облегчения — не мести хотели они, а покоя. И кивнули.
Юноши, ещё недавно такие дерзкие и уверенные, теперь стояли, опустив головы. В тот же день обрили они волосы — и вместе с прядями будто ушла их прежняя удаль. Спустились в долину, а потом снова поднялись в горы, туда, где среди сосен прятался маленький храм, тихий, как шёпот ветра.
Шли дни, сменялись луны, и деревня постепенно забыла о двух горячих головах. Но однажды в селении зашептались: «А что с теми парнями? Живы ли?» И послали в горы троих крепких мужчин — разыскать, узнать, как они там.
Долго шли посланцы, пока не вышли к узкой речушке у подножия перевала Татими‑тогэ. И увидели странную картину: на берегу, в жидкой глине, сидели двое. Головы их были гладко обриты, лица — спокойны, почти отрешённы. Снова и снова шептали они имя Будды, а в такт словам тихо касались лбами гладкой речной скалы — будто пытались пробить дорогу к прощению прямо сквозь камень.
Посланцы окликнули их, но юноши не сразу подняли глаза. А когда подняли, в их взглядах не было ни злости, ни отчаяния — только глубокая, тихая усталость, какая приходит к тем, кто долго несёт тяжёлый груз.
— Мы молимся, — проговорил один из них, и голос его звучал непривычно мягко, словно годы в горах сгладили острые края его натуры. — Молимся за того младенца. Пусть его душа обретёт покой.
И поняли посланцы: не наказание нашли здесь эти двое, а путь. Путь, что начинался с ошибки, а вёл — к смирению.
А где‑то в горах, в тени старых сосен, мелькнул рыжий хвост и тут же исчез. И если прислушаться, в шуме ветра можно было уловить тихий, едва слышный смех — будто сама Отондзёро наблюдала за этой историей и знала: порой самые крепкие чары плетёт не магия, а человеческая совесть.
А Отондзёро? Говорят, она до сих пор бродит по перевалу Татими тогэ. То мелькнёт тенью в сумерках, то оставит на тропинке смятый лист — будто монету, что не рвётся пополам. И если услышишь в горах тихий смех — знай: это она, хитрая и неуловимая, снова плетет свои чары, напоминая, что в мире всегда найдётся место чуду… и обману.