Оборотни
В далёкие времена, когда мир ещё дышал магией, а граница между явью и навью была тонкой, словно паутинка на утренней росе, люди повсюду искали знаки в каждом шорохе листвы и отблеске луны. И в этих поисках рождались легенды — о существах, способных стирать грань между формами, менять обличья, словно ветер меняет направление.
Оборотень… Само это слово, произнесённое шёпотом у ночного костра, заставляло сердца биться чаще. Не просто зверь, не просто человек — а нечто, что могло быть и тем, и другим. Он умел превращаться: из человека — в зверя, в вихрь, в старое дерево у дороги, в блестящую на солнце монету, а потом вновь становиться собой. Магия текла в этих превращениях, как река течёт сквозь камни, не спрашивая разрешения.
На Западе пугали волками, чьи глаза горели в темноте, обещая гибель одинокому путнику. Но на Востоке всё было иначе. Там в тени бамбуковых рощ прятались лисы — изящные, с хвостами, похожими на языки пламени. Они могли быть коварными искусительницами, сплетающими судьбы людей в тугой узел обмана, а могли — мудрыми наставницами, дарующими знание тем, кто заслуживал доверия. Их магия была тоньше, хитрее, словно шёлковая нить, которую не видно, но которая держит всё полотно мира.
Наши предки жили бок о бок с дикой природой, и инстинкт выживания был их верным спутником. Даже сейчас, спустя века, стоит человеку заметить в темноте очертания хищника — и кровь стынет в жилах, а тело готовится к бегству или схватке. Этот древний сигнал тревоги, прошитый в самой сути человеческого существа, и питал легенды об оборотнях. Ведь страх перед тем, кто может быть кем угодно, кто носит тысячу лиц, — один из самых глубоких страхов.
А в далёком Китае, где горы вздымались к небу, словно застывшие волны, рождались свои чудеса. В «Каталоге гор и морей» («Шань хай цзин»), древнем свитке, созданном на рубеже III и II веков до нашей эры, мир представал совсем иным: боги здесь не сидели на облаках, а сами становились частью мира. Божество горы — это и есть сама гора: её острые пики, её глубокие ущелья, её вековой покой. Дух дерева — это само дерево, его корни, уходящие в тёмные недра земли, и ветви, тянущиеся к солнцу. Ветер и дождь, птица и зверь, сказочное существо с телом льва и головой дракона — всё это были лики божественного, способного превращается из одного в другое и обратно, переплетённые с материальным миром в единый узор.
И совсем другой мир открывался в Корее (а, может, и не совсем), где символы сплетались в загадочные узлы смысла. Хёнму — чёрный воин, страж севера, представал не просто человеком в доспехах. Он был и мужчиной-героем, и одновременно — черепахой-самкой, обвитой змеем-самцом, символом плодородия, зачатия и рождения. В этом образе сливались стихии, времена и судьбы, и понять его до конца было так же сложно, как поймать лунный свет в горсть. Это казалось за пределами обычного понимания, но именно в этой сложности и таилась особая мудрость: мир не всегда укладывается в простые рамки, и порой истина прячется там, где формы перетекают друг в друга, как вода сквозь пальцы.
Так и жили люди — между страхом и восхищением, между желанием укрыться от неведомого и стремлением разгадать его тайны. И легенды об оборотнях, о существах, способных менять облик, оставались с ними, шепча свои истории в шуме ветра и треске костра.
Оборотень из старого храма (японская сказка)
В стародавние времена, когда мир был полон тайн и чудес, в глухой деревушке притаился древний храм — каменные стены его потемнели от времени, а крыша будто клонилась к земле под тяжестью веков. И всё бы шло своим чередом, да поселился в том храме зловещий оборотень.
С той поры над деревней нависла тень страха. По ночам слышался то тихий скрип ступеней, будто кто-то крадётся в темноте, то внезапный смех, леденящий душу, то протяжный вой, от которого у самых храбрых дрожали руки. Люди обходили храм за целую версту, а вечерами прятались по домам, плотно закрывая ставни.
Как-то раз собрались все жители у старейшины — седого мудреца, чьи глаза видели немало бед. Сидели, хмуро переглядывались, ломали головы: как же усмирить нечистую силу? Перебирали разные планы, да все они рассыпались, едва родившись: ведь кто же по доброй воле отправится ночью в логово оборотня?
И вот, когда сумерки окутали деревню, на её окраине появился незнакомец. То был молодой торговец снадобьями по имени Тасукэ. Сердце у него было отважное, а душа лёгкая, и потому страх ему был неведом.
Вошёл Тасукэ в деревню и замер от удивления: кругом тишина, ни огонька в окнах, ни голосов, ни шагов. «Что за диво? — подумал он. — Вечер уж на дворе, а деревня будто вымерла!»
Подошёл он к крайнему дому, осторожно приоткрыл дверь и глазам своим не поверил: вся деревня, словно птенцы под крыло матери, собралась в одной горнице.
Тасукэ поклонился и молвил:
— Приветствую вас, добрые люди! Путником пришёл я издалека, привёз целебные травы и чудодейственные снадобья. Возьмите — не пожалеете!
Старейшина тяжело вздохнул и ответил:
— Не до снадобий нам нынче, странник. Беда у нас великая: поселился в старом храме оборотень и держит всю округу в страхе. Ни днём, ни ночью покоя нет. Оттого и сидим мы тут, друг к другу жмёмся.
— Неужто никто не может с ним совладать? — удивился Тасукэ, приподняв брови. — Коли так, я помогу вам. Сам в храм пойду, погляжу, что за чудо-чудище там хозяйничает.
Наступила ночь — тихая, бархатная, осенняя. Даже ветер притих, будто боялся нарушить эту глубокую тишину. Тасукэ вошёл в храм, сел на холодные доски пола и стал ждать. Время тянулось медленно, скука одолевала его, и вдруг он зевнул — да так широко и громко, что эхо подхватило этот зевок и понесло по тёмным углам, повторяя снова и снова, пока не растаяло в ночной мгле.
Когда всё стихло, Тасукэ поднял глаза и увидел перед собой оборотня. Тот стоял, чуть склонив голову, и лукаво улыбался.
— Ну-ка, ну-ка, — протянул оборотень, прищурившись, — кто это тут такой бесстрашный? Один пришёл ко мне в гости?
— А с кем же ещё? — простодушно ответил Тасукэ и снова зевнул, почесав затылок.
Оборотень даже опешил:
— Так ты что же и впрямь меня не боишься?
— Да чего бояться-то? — недоумённо пожал плечами Тасукэ. — Чудак ты, право.
— Эх, чудак и есть! — захихикал оборотень, встряхнув гривой волос. — Все на свете чего-нибудь да боятся. Вот скажи, чего ты страшишься?
— Отстань ты со своими страхами, — нахмурился Тасукэ. — Не понимаю я этих твоих речей.
Тогда оборотень присел рядышком, словно хотел по-дружески всё растолковать:
— Видишь ли, так уж мир устроен: всякий живой души чего-то боится. Я вот, к примеру, оборотень — меня все страшатся, оттого и храм пустует.
— Ты… оборотень? — переспросил Тасукэ, вглядываясь в его лицо. — Никогда бы не подумал!
— Именно так! — гордо выпятил грудь оборотень. — И ты должен меня бояться!
— Ну уж нет, — фыркнул Тасукэ. — Не стану я тебя бояться. Разве что золотых монет испугаюсь — как увижу их, так мурашки по спине бегут.
— Ага! — воскликнул оборотень, щёлкнув пальцами. — Я же говорил: всякий чего-то боится!
— Неужели и ты чего-то страшишься? — не поверил Тасукэ.
Оборотень на мгновение потупился, потом тихо признался:
— Признаться, терпеть не могу варёных баклажанов. Запах у них такой, что голова кругом идёт, а душу воротит.
Он взглянул в узкое окошко, где уже серел рассвет, и заторопился:
— Пора мне уходить, день наступает. Но ты приходи нынче ночью — я тебя как следует напугаю!
Следующей ночью Тасукэ снова направился к храму. С собой он прихватил большой медный чан с плотной крышкой и целую гору баклажанов. Сварил их, накрыл крышкой и стал ждать, прислушиваясь к каждому шороху.
Ровно в полночь скрипнули ступени, и в дверях появился оборотень — лоб у него был в испарине, дыхание сбивалось. В руках он нёс тяжёлый мешок.
— Готовься! — прорычал оборотень, переводя дух. — Сейчас ты узнаешь, каково это — дрожать от страха!
Он развязал мешок, выхватил пригоршню золотых монет и швырнул их в сторону Тасукэ:
— Ну, трепещешь? Сейчас ещё страшнее будет!
Тасукэ тут же вскочил и заметался по храму, размахивая руками и вскрикивая:
— Ой-ой-ой! Боюсь, боюсь! Спасите!
Оборотень аж подпрыгнул от радости:
— Вот видишь! Все боятся!
Долго ещё носился Тасукэ по храму, пока оборотень не рассыпал золото по всему полу, устилая его сверкающими кружками. А как только тот на миг отвлёкся, Тасукэ метнулся к чану и рывком откинул крышку.
В тот же миг густой пар взметнулся к потолку, и храм наполнился терпким, резким запахом варёных баклажанов.
Оборотень побледнел, сморщился, затряс головой и замахал руками:
— Фу-у-у! Да что же это такое?!
Не помня себя, он выскочил в сад, метнулся к старому дереву и вцепился в ствол. Повис, покачался, а потом вдруг замер и прямо на глазах превратился в огромный причудливый гриб, шляпка которого была широка, словно зонт.
Жители деревни ликовали: наконец-то страх покинул их дома! В благодарность они накупили у Тасукэ столько трав и снадобий, сколько смогли унести. А потом отправились в храм собирать золотые монеты. Но, к своему удивлению, обнаружили на полу не золото, а маленькие аккуратные грибочки. Так и ушли они ни с чем, но с лёгким сердцем.
А Тасукэ отправился дальше, странствуя по свету и повсюду рассказывая удивительную историю про оборотня из старого храма.
Так что же стало с тем большим грибом? Говорят, он и поныне стоит у храма — огромный, молчаливый, будто хранит какую-то древнюю тайну. Поначалу хотели его срезать да попробовать, а потом раздумали: вдруг несъедобен, ведь был он когда-то самим оборотнем. И теперь гриб этот стал немой притчей для всех путников: мол, даже самое страшное чудище может оказаться не таким уж и страшным, если знать его слабость.
Литература
Поле заколдованных хризантем. Японские народные сказки. Пер. с анг. — М.: ГПИ «Искона», 1994 г. 240 с.: 8 ил.
Сова-бурчалка